Андрей Семенов – рыжий, страстный, талантливый. Все перечисленное хорошо подгоняется под его профессии: композитор, дирижер, пианист, актер… И это еще не все. Он – музруководитель Фестиваля актерской песни имени Андрея Миронова (заработал там массу призов, в том числе за мастерство концертмейстера) и уже лет семь как заведует музыкальной частью театра «Эрмитаж». Он трудоголик и ангажирован в массу мест одновременно. Его ежедневник исчеркан до эффекта разлитой чернильницы, а белые пятна мелькают только в те дни, когда он уезжает на гастроли. Потом все начинается заново. При всем при этом безумному Семенову только 28 лет.


— Скажи, а тебе хватает суток?

— Нет, если честно. Говорю безо всяких понтов: я уже в состоянии ужаса. В последние месяцы я стал отказываться от каких-то предложений, потому что в начале этого сезона я набрал себе столько дел, что это просто нереально для одного человека. Но у меня, наверное, натура такая и склонность к тому, чтобы чем-то заниматься. Я встаю рано, потому что иначе ничего не успеешь. Утром, когда никто не достает звонками, у меня есть возможность поработать одному.

— Ты сам еще не запутался в своих профессиях?

— Моя основная профессия – композитор. То, чем я занимаюсь в жизни, – пишу музыку, много и очень разную, у меня много симфонической музыки, камерной. Я играю ее в концертах и пишу на заказ для разных театров и мероприятий. «Эрмитаж» – главный из моих театров, потому что здесь я нахожусь официально в штате и отвечаю за настройку инструментов, оформление табеля, вызов музыкантов на репетиции. И, кроме того, играю как актер.
Справка о Семенове-композиторе
Написал 5 больших опер, сейчас готовит цикл «27 опер Андрея Семенова». Кроме того, оперетта, мюзикл, концерты для альта с оркестром, тромбона, сонаты для разных инструментов, больше 10 вокальных циклов. Музыка к более чем 30 различным спектаклям театра «Эрмитаж» , МХАТа, Театра на Таганке, «Сатирикона», Театра сатиры…

— Сколько человек в оркестре «Эрмитажа»?

— У нас нет такого постоянного оркестра. На каждый спектакль – разные составы. Сейчас самый большой состав в «Безразмерном Ким-танго» – 15 музыкантов. Для нашего не самого большого по размерам драматического театра это довольно много.

— Меня давно интересует момент, когда во время спектакля «До свидания, мертвецы» инвалиды собирают милостыню по залу. Велика ли зрительская щедрость?

— Были случаи, когда после каждого спектакля мы регулярно садились пить. Иногда нам давали шоколадку, кто-то всовывал нам бутылку коньяка – то есть как-то очень сострадательно к нам относились. Когда мы поехали на гастроли в Израиль, мы были настроены на то, что насобираем кучу денег во время походов по залу и уедем оттуда чуть ли не на машинах… Но мы недооценили «щедрости» граждан этой страны. Успех был колоссальный: залы по тысяче мест, восторг, крики, вопли, успех… А денег – извините, во! (собирается комбинация из трех пальцев. – М.К.). За две недели поездки один раз кто-то бросил шекель.

— Ну хоть юмор русский поняли.

— Однажды история была очень забавная. Мы играли в Тель-Авиве в очень большом зале. Театр был устроен таким образом, что, выйдя из зала, попадаешь сразу на улицу. И нам надо было обойти его по улице, войти в служебный вход и играть дальше спектакль. Служебный вход по какому-то недоразумению был заперт. Накрапывает дождик, нам уже пора на сцену, мы нервничаем, а выхода нет. Тогда мы (все в страшных гримах) бежим через улицу к главному входу: один артист – безногий на коляске, другой – безрукий и с кружкой, я – с черными зубами. Прибегаем – там роскошные стеклянные двери, горят огни, и в глубине сидят портье. Мы колотим в двери, а на нас – ноль внимания (ну, ходят там какие-то пьянчужки по улице, чего им открывать). Наконец один встал, пошел с нами разбираться. А он не говорит ни на одном языке, кроме иврита. Мы ему пытаемся объяснить знаками, что мы – артисты, нам надо на сцену, а он нас выталкивает, говорит: уйдите со своими рожами, куда вы лезете, это театр. Кончилось тем, что нас кто-то узнал, — впустили и извинились.

— Андрей, а тебя не смущало возглавить музчасть театра в 21 год?

— Ну, понимаете, я к тому времени уже много чем занимался: написал массу разной музыки, в «Сатириконе» написал музыку к «Хозяйке гостиницы», которая там уже идет 6 лет. С Виктюком я проработал около года – писал ему оперу и был у него кем-то типа музыкального консультанта. Плюс у меня были авторские концерты. И к тому времени, когда Левитин (худрук «Эрмитажа». – М.К.) пригласил меня работать в театр, я уже чувствовал себя профессионально подкованным и не ощущал психологического дискомфорта (еще и в силу собственной наглости). Вероятно, я был в чем-то неопытен и где-то даже забавен. Сейчас я как-то изменился в этом отношении. Но скромности не было.

— Скромности не было с детства?

— Нет, в детстве я был очень воспитанный мальчик, это я что-то в последние годы обнаглел. Я всегда был отличником, «два» было только по поведению, и учителя не знали, что со мной делать. Я помню, как меня держали в кабинете директора и разбирались, кто там свистел в рекреации, и так далее. Ужасные истории про драки какие-то. У меня класс-то был – одни уголовники, потом почти весь класс посадили. Но стойкое «неуд» мне все время закрывали, и когда я 8 классов закончил, даже поставили «примерное поведение».

— Прозвище в школе было наверняка «рыжий»?

— Их много было. Например, Ржавый Сэм.

— В семье ты был единственным сыном?

— Нет, у меня есть брат младший. Он занимается чем-то, связанным с компьютерами – я в них не разбираюсь и далек от этого. Так же, как он с трудом может объяснить, чем у него старший брат занимается. Я думаю, что, если у него спрашивают, он примерно так же отвечает. Хотя иногда видит меня по телевизору и потом принимает поздравления от своих коллег.

— Родители имеют отношение к музыке?

— Никакого, и они уже умерли… Хотя у меня была одна прапрабабушка, солистка Большого театра, но не думаю, что это как-то сказалось на моей жизни.

— Ты, кстати, откуда родом?

— У меня очень сложная история. Я родился в Тюмени, потом жил какое-то время в Майкопе, на Северном Кавказе. Туда я езжу каждое лето, у меня там дом с роялем, где я сижу и сочиняю музыку. Раньше там жила моя прабабушка, дожившая до ста лет… Восемь лет я жил и учился в городе Владимире, потом уехал в Москву и уже лет двенадцать живу здесь. Тут я сперва закончил Мерзляковское училище при консерватории, потом армию, потом консерваторию (кстати, с отличием) и сейчас заканчиваю аспирантуру.

— Получается, никакого актерского образования у тебя нет?

— Нет, хотя, когда я поступал в консерваторию, я параллельно поступал в ГИТИС на режиссуру музыкального театра, и, может быть, даже поступил бы, но потом все-таки решил, что надо заниматься своим делом. Но у меня всегда была тяга к актерству, и так сложились обстоятельства, что я срочно ввелся в спектакль «Женитьба» – играл там крошечную роль. Потом Левитин решил меня ввести в спектакль «Парижская жизнь» на главную роль. Я пел, плясал, говорил по-французски и теперь понимаю, что играл безобразно. Вот сейчас бы я сыграл, и жалею, что спектакль уже не идет.
Справка о Семенове-актере
Театр «Эрмитаж»: «Кругом, возможно, Бог», «Полет Ди Грассо», «Живой труп», «Женитьба», «Безразмерное Ким-танго» (приз «МК» за лучшую мужскую роль сезона 1997\98 гг.), «Сонечка и Казанова»… «Секретарши» Театра Сатиры – дирижирует, поет и играет на рояле (лучший музыкальный спектакль-2000). В «Путешествии Вениамина 3» (театр Евгения Герчакова) играет бородатого еврея и поет на иврите. В «Моцарте и Сальери» – конечно, Моцарт (антреприза «Черный Ящик»). Объездил весь мир с «Лебединым озером» и «Гамлетом» (театр «Тень») – своеобразный Гамлет для детей в возрасте от 2 до 5 лет. Это очень странное зрелище и, говорят, лучше, чем у Штайна и Стуруа.

— На скольких инструментах ты играешь? В каждом спектакле я вижу тебя с чем-то новым…

— Да нет, их не так много. В основном я играю на рояле. Еще на гармошках разных, баянах-аккордеонах, на ударной установке, на гитарах. Кроме того, я большой поклонник всякой мелкой перкуссии, ударных инструментов маленьких – я их покупаю по всему миру и коллекционирую. Люблю такой страшный инструмент – флексатон, я его потом покажу.
Через минуту в темной музаппаратной «Эрмитажа» стартует оглушительный концерт – смесь фантасмагории, мистики и кладбищенских загробных мотивчиков. Разложенные на столе небольшие инструменты смахивают на странные дудочки, погремушки и даже мышеловки. На «бис» выдается «Смейся, паяц» на флексатоне.

— А это называется цуг-флейта. Это кабаца. Бандонеон (нечто похожее на длинную гармошку. – М.К.), единственный в России, театр специально купил его для спектакля «Живой труп». С ним связана целая история: его искали очень долго по всему миру, он больше нигде не производится и безумно дорого стоит. Сперва его делали в Германии, а потом он стал национальным инструментом Аргентины, и его стали производить только в Латинской Америке.

— За ним специально ездили в Аргентину?

— Мы его купили в Мюнхене, но у какого-то аргентинца, который играл на нем лет 30 в разных кабаках, весь его поистер, поломал, и нам пришлось его долго чинить – тульские умельцы переделывали мехи. Самым сложным в инструменте оказалась диковинная система настройки. Она совершенно алогична, я ничего подобного не видел никогда в жизни. Звуки расположены дикими скачками, и там умещается клавиатура рояля. Я чертил себе гигантские таблицы, выписывал, где какая нота берется, чтобы сыграть элементарную мелодию, а у аргентинского композитора Пьяццолы они не очень-то простые. Я сидел и вычислял: «Если я беру здесь фа-диез на вдох, значит, я не могу взять здесь потом ля на выдох…» В результате разучил только несколько мелодий, что на самом деле обидно, потому что мне стали звонить люди – приглашали меня поиграть на бандонеоне. Причем звонят композиторы, с «Мосфильма», и я им вынужден рассказывать ту же историю, что и вам. Потому что, чтобы его освоить, требуется много лет. Пьяццола учился с 10-летнего возраста.

— Сменим тему. Мне сказали, что ты собираешься срезать свою роскошную шевелюру и побриться наголо.

— Эта шевелюра у меня уже где-то год, и надо периодически менять свой облик – потом чувствуешь себя каким-то обновленным. У меня вообще система такая: я не стригусь никак, не делаю причесок – они у меня растут как растут, пока не начинают доставлять физическое неудобство мне и окружающим. В школе это всегда вызывало нарекания. Если волосы были на сантиметр больше, чем надо, меня тащили к директору.
Кроме того, каждое лето я езжу в фольклорные экспедиции, мы ходим по очень далеким и заброшенным деревням, беседуем с бабушками, и там появляться с такой прической – безумие.

— Ты используешь это потом в своей работе?

— Ну, скорее косвенно. Я не беру какие-то мелодии или тексты, но это оказывает очень большое влияние просто на душу, и в результате этих поездок, общения, знакомства с неизвестными местами я очень много развиваю в себе самом. Это очень полезно для меня как для композитора и человека.

— А песенка «У дороги чибис» в спектакле «Секретарши», который ставится на уши весь зрительный зал Сатиры, — это твоя идея?

— Я имел на эту тему большой конфликт с худсоветом театра и даже сказал, что не буду играть спектакль. Весь театр обсуждал только одну проблему: надо «Чибиса» исполнять или нет. Худсовет раскололся 50 на 50: одна часть была в восторге и экстазе, а другая выступала категорически против и говорила, что «в нашем академическом театре не может быть подобного, это внесение чужой эстетики, это недопустимо».
Монолог о «Чибисе», отражающем методологию семеновского творчества
— У меня серьезный взгляд на эту проблему. При всей своей дурости, корявейшем тексте, написанным поэтом Антоном Пришельцем, внешней бессмысленности в контексте этого спектакля эта песенка приобретает чуть ли не концептуальный характер.
На самом деле «Чибис» – такой же шлягер, как и все прочие великие песни, только надо уметь ее правильно повернуть. Там возникает такой аспект: к нам приходил на спектакль Лев Лещенко, и мы поем: «Не кричи, пернатый, не тревожься зря ты, не войдем мы в твой зеленый сад», — говорим мы звездам эстрады, имея в виду, что пойте свою попсу, видите, мы – юннаты, друзья пернатых, так что все нормально. Дальше возникает: «Небо голубое, луг шумит травою. Тут тропу любую выбирай…» – имеется в виду, что выбирай любую песню, занимайся чем хочешь. И так далее. И в ней есть невероятное чувство свободы и восторга от глупости – я это очень ценю.
Мне кажется, сыграть спектакль «Три сестры» (при всем моем преклонении перед драматургией Чехова) намного легче, чем сыграть «Секретарш». По крайней мере, хорошо сыграть, что не всегда удается. Потому что у Чехова все-таки люди спрятаны за великий текст великого драматурга, и даже в плохой постановке или с плохой актерской игрой в плохих костюмах все равно есть фабула, за которой следит зритель. Это может увлекать или не увлекать, но всегда понятно, на что смотреть. Но если актер оказывается в ситуации, когда на сцене нет ничего, кроме его самого,- тут только он и может проявиться как настоящий актер.
Дурь – она не всегда дурь. То, что на первый взгляд кажется глупостью, часть оно и есть суть искусства. Но это никто не понимает. Всем кажется, что я пою это, чтобы просто подурачиться, «вот он любит пионерские песни и добился, чтобы петь «Чибиса».
Вот видите, какой я произнес страстный монолог в защиту этой песни, сколько я о ней могу говорить. Меня спроси что-нибудь о Бетховене, я и то буду рассказывать вам меньше, чем об этой песне Иорданского.

— У тебя есть вредные привычки?

— Не знаю. Я не курю. Или курю, когда много выпью, но это бывает очень редко. Ну, матом ругаться могу. Чем вас еще потрясти?

— В сборный оркестр ты берешь девушек за красоту?

— Да, я беру только за красоту. На самом деле они все очень хорошо играют, но этот аспект крайне важен. Ну а как же иначе? Согласитесь, что, во-первых, для зрителя лучше, когда ты видишь перед собой приятные лица, а, во-вторых, вы и обо мне не забывайте – мне тоже надо вдохновляться от чего-то.
Знаете, как-то Артуро Тосканини спросили: «Почему в вашем оркестре мало женщин?» И он ответил: «Потому что красивые женщины мешают работе оркестра, а некрасивые мешают мне».

 

Мария Костюкевич

(Статья из газеты «Московский комсомолец» 9 августа 2000 года)